Сегодня, когда говорят о «греческом кризисе», Германию упоминают лишь как негласного лидера Евросоюза, которому греки «больше всего должны». Сам кризис рассматривается сугубо с экономической стороны (самый поверхностный взгляд, аргументы которого якобы непререкаемы). Когда экономические аргументы исчерпаны, включаются аргументы политические, которые, однако, всё чаще понимаются исключительно как стратегически-экономические (мол, экономика – это то, что здесь и сейчас, а политика – это экономика там и завтра). При этом всём совершенно упускается из виду аспект культурный. Здесь даже не стоит развивать ту, ставшую общим местом среди грамотных экономических школ мысль, что экономические действия и мышление целиком и полностью зависит от культурной ситуации, в которой они разворачиваются (яркий пример тому представляет приватизация 90-х, сопряжённая с бандитскими разборками, расстрелами и «беспределом»). Сейчас хотелось бы сказать о другом.
Дело в том, что Германия ещё со времён Иоганна Иоахима Винкельмана, выпустившего в 1764 г. «Историю искусства древности», претендует на духовное наследование греческого мира. Почему? – Иной вопрос, пусть ответом пока станет тоже общее место: греки – прародители европейской цивилизации, её духовные отцы. Сегодня, в эпоху торжества экономики, эти слова кажутся пустыми: кому нужен дух, когда погряз в кредитах? Но дело в том, что обладающий духом может свершить что угодно (так учит история); обладающий кредитами (как правило) может их только выплачивать (и то не всегда).
Гиперион, герой одноимённого романа немецкого поэта Фридриха Гёльдерлина, говорит (в конце первого тома): «Я стоял теперь над развалинами Афин как пахарь перед невозделанным полем. «Мир тебе, – думал я, когда мы шли назад, на корабль, – мир тебе, спящая страна! Скоро здесь зазеленеет юная жизнь и потянется навстречу благодатному небу. Скоро тучи не напрасно будут кропить тебя дождём, скоро солнце вновь приветит своих прежних питомцев».
Гёльдерлин, однокашник Гегеля по Тюбингену, не был в Греции, хотя основное действие романа происходит именно там. Бродя по развалинам греческих храмов, сквозь каменные плиты которых проросла трава и наивные (снова наивные!) греки пасут там своих коз, не осознавая величия собственной истории, Гиперион ощущает себя последним наследником греческого мира, его богов и героев с их бурлящей когда-то жизнью, войнами, и праздниками (ирония состоит в том, что нынешние греки совершенно не имеют отношения к древним грекам – благодаря сильнейшему влиянию турецкого владычества, прежние белокурые дети Зевса обратились в нынешних, тёмных). Сам Гёльдерлин писал роман в основном на летних каникулах в Штутгарте (1792 год, вплоть до выхода романа в 1797-1799 гг.). Летнее небо и яркое солнце немецкого лета выписывались им как подобие того, что герой может испытывать (и испытывает), путешествуя по историческим местам Аттики. Друг Гёльдерлина, Фридрих Георг Вильгельм Гегель, венчающий немецкую классическую философию, в своих лекциях по истории философии синтезирует начало мышления – греческую философию, с её венцом – собственной системой, немецкой системой. В ХХ веке Мартин Хайдеггер будет говорить о том, что античное, досократическое мышление нам ещё предстоит.
В XIX веке немецкие университеты развернули целую индустрию классической филологии. Получающие огромные деньги и наделённые немыслимыми льготами (равными депутатским и судейским) университетские профессора переводили, классифицировали, исследовали и переиздавали (заполняя лакуны) греческие (и латинские) тексты (кстати, с ними в этом отношении конкурировала Англия – и продолжает это делать поныне). Как здесь не упомянуть антагонистов Фридриха Ницше и Виламовица фон Мёллендорфа – в их споре 1870-х гг. по поводу того, чем должна быть греческая реальность по отношению к нынешней немецкой? Как не упомянуть упования Ницше на то, что рождённая когда-то греками музыка найдёт своё полное воплощение в операх Рихарда Вагнера, под которые строился в тот момент театр в Байрейте?
Потом мы знаем что было. В период Третьего Рейха, под гитлеровской властью, Германия монополизировала (для самой себя) дух античности. Посмотрите на эти замечательные начальные кадры «Олимпии» Лени Рифеншталь, фильма, посвящённого XI Олимпийским играм (1936 г.): белокурые атлеты забирают огонь у Афин и далее, по берегу моря, по карте Европы эстафетой передают его в Германию. Традиционная передача огня Олимпиады в этом году имеет дополнительный эпический смысл.
Симпатизирующий Советскому Союзу (и отбывший здесь срок как фашистский солдат) Франц Фюман в своей «антифашистской» прозе многажды берёт греческие темы. В частности, в повести «Царь Эдип» речь идёт о том, как, застигнутая эпохой дождей в Греции, немецкая часть располагается в заброшенном зоопарке. Там, сидя в клетках, они решают (от нечего делать) поставить «Царя Эдипа» Софокла. Ирония усиливается ещё и тем, что всю трудность античной трагедии они неумело стараются объяснять через расовую теорию.
А затем – молчок. Запрет на воспоминания. Образование всевозможных коалиций. Создание Европейского Союза. Торжество экономики над политикой (а точнее, очень тонкая политика, делающая вид, что её нет). Вхождение Греции в еврозону. Отказ от драхмы. Запрет на производство вина и закрытие многих традиционных (неспешных) производств. Отведение ей роли догоняющей страны, предназначенной лишь для туристов. Приезжающие в Евросоюз иммигранты по большей части направляются тоже в Грецию. Рассматривание кредитной системы экономики как единственно возможной и справедливой вплоть до того, что люди, гибнущие под бременем кредитов, злорадствуют над теми, кто кредиты выплатить тоже не может. Ещё немного – какая-то дюжина лет – и Германия добивается своего, того, что ей не удавалось с середины XVIII века: она диктует Греции условия с позиции безусловного господства.
Кажется, что на этом история, начатая Винкельманом, завершается. Однако не всё так просто, потому что самое убедительное для неграмотной (большей части) нынешнего населения Европы – а именно экономика – оно же самое поверхностное. Чуть дальше идёт политика. Но эпохальная поступь культуры перешагивает через всё это, едва касаясь. Боги Вальгаллы и боги Олимпа могут видеть происходящее совсем иначе. Это для пешки в шахматной игре всё может закончится очень быстро, но зачастую игра продолжается даже когда на поле не осталось ни одного ферзя.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here