Официальная статистика не фиксирует всплеска обращений, но это не значит, что тревоги нет.
Психологи говорят о другом механизме: страх не исчезает — он «консервируется», растворяется в бытовых проблемах и накапливается в детях, которых взрослые пытаются оградить от реальности.
Что говорят цифры и что за ними стоит
На брифинге в министерстве здравоохранения 8 октября медицинский психолог Саратовского городского психоневрологического диспансера Елена Арленинова (на фото) заявила: роста обращений, напрямую связанных с атаками беспилотников, в областном центре не наблюдается.
Люди приходят с индивидуальными проблемами. Такого, чтобы у кого-то выросла тревожность в связи с атаками БПЛА, нет. Приходят с тревогами в общем, — подчеркнула специалист.
То, что люди приходят «с тревогами в общем», говорит, скорее, не об отсутствии проблемы, а о ее форме. Атаки БПЛА не становятся отдельным запросом на терапию — они становятся фоном, на котором разворачиваются другие переживания: семейные конфликты, проблемы на работе, тревога за родственников, участвующих в СВО.
Проще говоря, люди приходят не с вопросом «как перестать бояться дронов», а с вопросом «почему мне так тяжело жить». И только в процессе разговора выясняется, что одним из слагаемых этого «тяжело» также являются ночные взрывы и сирены.
Механизм «консервации»: почему паника не длится вечно
Психолог Регина Махонина из Татарстана, комментируя аналогичную ситуацию в своём регионе, описала защитный механизм, который включается при регулярной угрозе: эмоции притупляются, страх как бы «консервируется», чтобы сохранить рассудок.
Это не значит, что человек перестаёт бояться. Это значит, что нервная система перестаёт реагировать остро, потому что бесконечная паника физиологически невозможна — она приводит к истощению. В результате формируется состояние, которое специалисты называют «выученной беспомощностью»: человек перестаёт остро реагировать на сирены, а иногда начинает их игнорировать.
Именно это, по-видимому, и описывает Арленинова, когда говорит, что люди «как-то умеют справляться». Справляются — но ценой хронического напряжения, которое не исчезает, а переходит в телесные симптомы: нарушения сна, скачки давления, проблемы с пищеварением, повышенную утомляемость.
Дети как индикатор: когда молчание взрослых становится травмой
Наиболее тревожный сигнал в практике Арлениновой — случаи с детьми. Она описывает ситуацию, которая должна стать уроком для родителей. Был случай в ее практике, когда родители не говорили детям о ситуации. И когда начались ночные атаки, для них это было непонятно.
Это классическая ошибка «защитного молчания». Взрослые, пытаясь оградить ребёнка от страшной информации, создают информационный вакуум, который ребёнок заполняет самостоятельно — слухами, фрагментами разговоров, контентом из интернета. Результат — не защищённость, а непредсказуемость, которая для детской психики страшнее правды.
Арленинова формулирует принцип, который подтверждается методическими рекомендациями МГППУ для образовательных учреждений: все зависит от возраста, от уровня развития и интереса, объяснения — по мере вопросов. Если мы на них не ответим, дети полезут за ответами в телефон. В любом случае нужно общаться с детьми, так как самое главное, чтобы ребенок чувствовал себя в безопасности.
Методические рекомендации для школ, подготовленные Федеральным координационным центром МГППУ, идут дальше: они прямо указывают, что позиция взрослых — главный фактор стабилизации, а «запрет на хаотичное обсуждение и панику» является приоритетом. Ребёнок считывает не слова, а состояние взрослого. Если родитель транслирует управляемость — ребёнок чувствует опору. Если родитель сам тревожен — никакие объяснения не сработают.
Что происходит на самом деле: тревога без запроса на помощь
Картина, которую описывают саратовские и татарстанские психологи, имеет парадоксальный характер. С одной стороны, формального роста обращений нет. С другой — нагрузка на психику растёт, просто она не конвертируется в визиты к специалистам.
Это создаёт «серую зону»: люди, которые не доходят до врачей, но имеют проблемы с психикой. Они справляются — как могут, на пределе ресурсов, за счёт сна, здоровья и качества жизни.
Специалисты сходятся в одном: чувство усталости от страха — это нормальная реакция, а не слабость. Но есть и «красные флаги», при которых помощь необходима: стойкие нарушения сна более трёх суток, панические реакции, отказ выходить из дома, выраженное истощение.
Проблема в том, что между «справляюсь» и «нужна помощь» — тонкая грань, которую человек в состоянии хронического стресса часто не замечает.
Что помогает: не героизм, а режим
В рекомендациях психологов нет ничего экстраординарного. Но именно их банальность делает их действенными.
Нормализация режима сна и бодрствования — не просто «полезный совет», а физиологическая необходимость. Циркадные ритмы напрямую связаны с уровнем серотонина, дофамина и норадреналина — нейромедиаторов, дисбаланс которых является фактором тревожности.
Ограничение потока тревожных новостей — не избегание информации, а контроль дозы. Постоянная проверка сводок поддерживает тревогу в активном состоянии.
Переключение внимания — но не механическое. Психологи подчёркивают: «Все, что делаем механически, не является переключением — тревожные мысли продолжают крутиться». Нужна осознанная вовлечённость: работа, хобби, общение, творчество.
Разговор с детьми — по мере их вопросов, без принудительной откровенности, но и без лжи. Ребёнок должен знать, что происходит, и чувствовать, что взрослый контролирует ситуацию — насколько это возможно в принципе.
Саратовская статистика не фиксирует кризиса. Но «отсутствие всплеска обращений» — это не доказательство благополучия, а описание адаптации к ненормальному. Люди научились не паниковать — потому что паника разрушительна. Они научились «справляться» — но ценой того, что тревога не исчезает, а встраивается в повседневность, становясь фоном для всего остального.
Настоящая проблема не в том, что люди не приходят к психологам. Проблема в том, что им не приходит в голову, что с этим можно прийти к психотерапевту.
Ольга Сергеева